Тайная доктрина

1 847 подписчиков

Свежие комментарии

  • Алексей Чочия
    Много ошибок было допущено царским правительством как в отношения с Японией так и с называемыми европейскими "друзьям...Как враги России ...
  • Wlad Wlad
    Один мой знакомый членкор как-то сказал "Кандидат наук - это МАЛЬЧИК ДЛЯ БИТЬЯ. Он не имеет права на собственное мнен...Аспирантура в Сов...
  • Тамара Фролова
    Ну, если тот обвал, который происходит вокруг и в людях и в природе, называется эволюцией, то даже сказть больше неч...Ученые утверждают...

Великую китайскую стену строили европеоиды.

Великую китайскую стену строили европеоиды.

Великую китайскую стену строили европеоиды.

Великая китайская стена - самое грандиозное сооружение, построенное руками человека. Если рядом с ней поставить все египетские пирамиды, то получится сравнение слона с вошью. Ее длина вместе с ответвлениями превышает 21 тыс. км. Это примерно в 2 раза больше расстояния от Владивостока до Берлина или больше половины окружности Земли. Высота стены колеблется от 6 до 10 м, а ширина - от 5 до 9 м. Сегодня я расскажу, что большую часть этой стены строили не монголоиды, а европеоиды. В [1] я предложил гипотезу происхождения человеческих рас, согласно которой в Древнем Китае образовались и жили европеоиды целых 45-50 тыс. лет. Причем на севере - блондины, на юге - брюнеты. А монголоиды образовались в Якутии. В своих предыдущих статьях на Яндекс Дзен я уже рассказывал, что примерно 12 тыс. лет назад монголоиды были вынуждены спуститься в Китай, где победили европеоидов-блондинов примерно 4, а европеоидов-брюнетов - 2 тыс. лет назад. Последнюю точку поставил император-монголоид Цинь Шихуан, объединивший монголоидов и европеоидов в одно государство.

Понятно, что большая часть европеоидов стала рабами. Причем европеоиды были изначально более многочисленными, чем монголоиды.

Потому что они зародили земледелие в Китае, о чем свидетельствует рис, которому 10 000 лет, найденный в дельте Янцзы. А земледелие дает демографический взрыв. И Цинь Шихуан придумал занятие для этих рабов: строительство никому не нужной громадной стены. Общепринято считать, что стена строилась якобы для защиты от вторжения кочевников Монголии. Но история показала, что кочевники легко подкупали охрану стены. У Цинь Шихуана была другая возможность: организовать поход в Монголию и там разгромить всех кочевников. Ведь тогда население Поднебесной примерно в 500 раз превышало численность кочевников. Но император почему-то не выбрал эту возможность. Почему?

Потому что император боялся восстания многочисленных рабов-европеоидов, что грозило потерей власти. А это было пострашнее нашествия кочевников. Значит, сначала нужно было разобраться с рабами. Поэтому он занялся строительством никому не нужной стены руками этих рабов под охраной своих воинов. А воины были монголоидами, об этом говорят лица его терракотовых солдат.

Великую китайскую стену строили европеоиды.
Из открытого доступа Сети.

За 11 лет было построено около 5 тыс. км стены, в основном состоявшей из утрамбованной вместе с камнями земли в деревянных опалубках. Кроме того, рабы за эти 11 лет возвели рукотворную гору Лишань - будущий некрополь Цинь Шихуана, а также построили многочисленные дороги с твердым покрытием. В результате численность рабов сильно сократилась из-за непосильного труда, голода, болезней, холода, дождей и т.д. Другими словами, Цинь Шихуан сознательно пошел на этноцид.

Великую китайскую стену строили европеоиды.

После Цинь Шихуана власть перешла к династии Хань, при которой длину стены продлили еще на 10 тыс. км на запад до Дуньхуана. Ясно, что строительством этого участка стены занимались последние из оставшихся в живых рабы-европеоиды. Этноцид аборигенов продолжился.

Великую китайскую стену строили европеоиды.

Поскольку теперь вероятность восстания заметно уменьшилась из-за сокращения численности рабов, то в 177 г. китайцы отправили в Монголию друг за другом 3 армии. Но сяньбийцы (древние монголы) наголову разгромили все 3 армии. После этого Поднебесная, оставшаяся без армии, стала легкой добычей кочевников. Потом кочевники и полукочевники, рожденные уже китаянками, правили Китаем более 12 веков непрерывно. А эти люди не строили и не ремонтировали Великую стену, потому что не хотели отгораживаться от родных степей. Стена пришла в запустение, начала разрушаться, стала наступать пустыня. И только династия южных китайцев Мин, победившая монголов, занялась стеной. Она была доведена на западе до Синьцзяна, многие участки заменили на камни и кирпичи. К этому времени от рабов-европеоидов не осталось и следа, поэтому строительством стены занимались монголы-пленники и северные китайцы-предатели, перешедшие в свое время на сторону монголов. Как видим, теперь геноцид коснулся монголов и северных китайцев. Потом династию Мин сместили кочевники-маньчжуры, которые правили Поднебесной до 1912 г. Они, как и предыдущие кочевники, не строили и не ремонтировали стену. Стена опять пришла в запустение, крестьяне разобрали многие ее участки для строительства своих домов.

И только недавно западные туристы проявили вдруг небывалый интерес к Великой стене. Потекли доллары и евро. Поэтому Дэн Сяопин приказал отремонтировать ее. И Великая стена быстро приобрела свой сегодняшний вид. Подводя итоги, отметим, что более 2/3 действительно Великой стены было возведено европеоидами, коренными жителями Китая, от которых сегодня остались только айны, выдавленные из Поднебесной в Японию.

Великую китайскую стену строили европеоиды.
На фото айны Японии. 

Теперь о том, почему некоторые бойницы Стены смотрят на юг, а не на север. Сразу отметим, что большая часть бойниц направлена в сторону Монголии. А небольшая часть бойниц действительна смотрит на юг потому, что иногда приходилось отстреливаться от китайцев, нападавших с юга. Вообще история Китая богата гражданскими войнами, Стена переходила то к южанам, то к северянам. Да и большая часть кочевников Монголии завоевывала только север Поднебесной, поэтому им часто приходилось обороняться от южных китайцев, в чем как раз помогали бойницы, смотрящие на юг. Есть участки Стены, где бойницы направлены в обе стороны.

 

Гана приглашает всех угнетённых американцев к себе на ПМЖ. Поедут?

Ага, разбежались. Идея-то сама по себе интересная, но провальная, как показали многие десятилетия. Не хотят американские африканцы возвращаться на родину своих предков, и всё тут. Даже один мой товарищ пробовал. Не пошло. Ну, а Гане спасибо за приглашение.

Barbara Oteng Gyasi
Barbara Oteng Gyasi

Приглашение из Ганы

Министр туризма Ганы, Барбара Отенг Гьяси (Barbara Oteng Gyasi), на днях пригласила всех афроамериканцев переехать в её страну навсегда. Кроме переселения американских потомков африканских военнопленных, проданных своими же людьми в рабство в Новый Свет, министр также упомянула благоприятные возможности для инвестирования внушительных средств темнокожих американцев в Либерию. Молодец Барбара. Отличный ход.

Кстати, Нэнси Пелоси со своими коллегами-законодателями укутались в шарфики именно Ганы, когда встали на колени в честь жертв расизма в Америке. 

Великую китайскую стену строили европеоиды.
Новая родина?

Что за Либерия?

Идее африканского национализма среди темнокожих жителей в США уже лет двести. Существовала мощная поддержка и среди влиятельных белых американцев, которые как раз для этой цели и основали (официально уже) в день православного рождества 1822 года государство под названием Либерия для освобождённых рабов (liberated, откуда и происходит имя Liberia).

Столица этой уникальной страны до сих пор называется Монровия в честь пятого президента США. Жестокая колонизация европейцами африканского континента аккуратненько обошла стороной только два места: Либерию и Эфиопию.

Великую китайскую стену строили европеоиды.

Мартин Дилэйни, чёрный (black) националист

В XIX же веке жил один интересный человек по имени Мартин Дилэйни (Martin Delany), который загорелся мечтой переселения всех негров из Америки в Африку. Очень плохо им жилось в США. Расизм. Рабство. Непонимание. Неравенство.

Короче, один в один США на июнь 2020 года. Кроме рабства, естественно, хотя с его отменой тоже легко поспорить. Читайте 13-ю поправку к конституции США, в каких случаях разрешается принуждать американцев к бесплатному труду.

Очень похожей мечтой несколько десятилетий спустя заболел и Теодор Герцль, от которой, кстати, и скончался. По-настоящему болел австрийский еврей за создание еврейского государства для евреев. Эпоха была такая в XIX веке. Венгрия для венгров. Польша для поляков. Германия для немцев. Поэтому афроамериканец Дилэйни к середине того же XIX века был точно в теме со своим чёрным национализмом.

Сказано - сделано. Собрал вещи. Отправился в западную часть Африки и даже приобрёл землю в долине реки Нигер (ударение на втором слоге!) для осуществления своей мечты. Одной Либерии молодому человеку, конечно же, было мало. Надо было изобрести колесо заново.

Martin Delaney (1812-1885)
Martin Delaney (1812-1885)

Нелёгкая жизнь Мартина

Генеалогия матери, свободной афроамериканки в рабовладельческом штате США, имела предков голубых кровей африканского племени. Отец Мартина выкупил самого себя из рабства, когда сыну было десять лет. (Тут можно чуток притормозить и осмыслить последнее предложение, идущее вразрез с "Хижиной дяди Тома".)

Дальше - больше. Пацану, по всей видимости, дали ещё и прекрасное образование, благодаря которому он поступил на медицинский факультет Гарварда, в самый разгар расизма в Америке в середине XIX века. При условии, что после выпускного он эмигрирует из США для работы Айболитом в Африке.

Мартин, можно сказать, даже эмигрировал в Африку и заодно пытался тянуть за собой других соплеменников тёмного цвета кожи. К сожалению, желающих было мало. Да и сам Мартин вот что писал о своей новой жизни в Африке:

Чувство сожаления, что ты покинул родину [США] ради незнакомой страны; почти безумное желание увидеть друзей и родные края [США]; уныние и потеря надежды когда-либо вновь увидеть тех, кого ты любишь там, дома [США].
(A feeling of regret that you left your native country for a strange one; an almost frantic desire to see friends and nativity; a despondency and loss of the hope of ever seeing those you love at home again.)

В общем, сплошной Штирлиц в кафе под музыку Таривердиева. Затосковал Мартин по своей родине так сильно, что бросил Африку и вернулся в Америку, не переставая, конечно, обвинять родину во всём том, что и сегодня льётся на наивных американцев из всех средств массовой дезинформации.

Великую китайскую стену строили европеоиды.
А вот и книга, в которой я впервые прочитал о Мартине Дилэйни. Рональд Такаки попытался показать в своей книге, как плохо жилось практически всем меньшинствам в США на протяжении нескольких столетий, но один вопрос не покидает читателя: почему только очень немногие иммигранты, переехав в Америку, так и не захотели уехать обратно к себе на родину?

Друг в Африке

И в двух словах о моём друге афроамериканце, о том, который решил отказаться от работы в моей школе, потому что сидеть на пособиях по безработице ему оказалось выгоднее.

Сгоряча или нет, тоже решил, как Мартин Дилэйни, отправиться за счастьем в долину того же Нигера на западе Африки, но через несколько месяцев тоже вернулся на родину, нахлебавшись вдоволь местной экзотики. В гостях хорошо, а дома всё-таки лучше.

Великую китайскую стену строили европеоиды.
Гана, возможно, единственная страна в мире, в которой делают уникальные гробы в форме чего угодно, например, бутылки от Кока-Колы. Могут и в виде самолёта или Мерседеса сделать.

ПОСЛЕДНИЙ БЕЛЫЙ ГЕНЕРАЛ

Великую китайскую стену строили европеоиды.

Главы из книги

 

Генерал Викторин Михайлович Молчанов (1886-1975 гг.) – видный руководитель Белого движения на Восточном фронте Гражданской войны, продолжавшего борьбу с большевиками на Дальнем Востоке до осени 1922 г. Предлагаем читателям его устные воспоминания, связанные с Гражданской войной в Башкирии и Поволжье.

 

Интервью, записанное профессором социологии и библиотечного дела Университета Далхаузи г. Галифакс (Канада) Борисом Дмитриевичем Рэймондом

 

Впервые во главе белого соединения

 

М.: Однажды, около одиннадцати часов ночи, когда я уже спал, меня разбудили и сказали, что в селе сход, меня и моего брата пригласили на это очень важное собрание. Мы пошли туда, и этот волостной сход сообщил нам, что они решили восстать против большевиков и просят нашей помощи. Было это в июле 1918 года. Я спросил их: «Что у вас есть из оружия?» Они стали подсчитывать. Там было довольно много солдат, вернувшихся с передовой, но военных припасов у них было немного. Было две винтовки, несколько шашек, и больше ничего. Но они решили, что хотят драться, организовать боевую дружину, и назначили меня ее командиром. Было около ста добровольцев для пехоты и двадцать конных. Я решил взять вестовыми юных двенадцатилетних мальчишек. Они всё знали, везде бегали и очень хотели помочь. Это был мой разведывательный дивизион. Командовать ими я назначил кадрового фельдфебеля. Гражданская власть постепенно перешла к моему брату, хотя формально она считалась под контролем Волостного совета. Вместо того, чтобы называть его Волостным советом, мы называли его Волостной администрацией. Члены его не были большевиками, и они хотели продолжать работать для своей волости.

Р.: Это было до или после свержения красных в Елабуге?

М.: Это было сразу после их свержения, и я не особенно хотел возвращаться в Елабугу, поэтому остался там, у брата. Большинство жителей были против большевиков. Я бы не сказал, что все они были монархистами. Но все они хотели порядка. Они говорили: «Нам не нужны никакие социалисты. Если Государя Императора больше нет, тогда должен быть кто-то, кому мы можем доверить власть». Но было понятно, что с этого начиналась поддержка определенной партии, а не восстановление власти Государя Императора. Ведь Государь Император был еще жив, и мы знали, где он находился. Таким было настроение людей, по крайней мере, в Вятской губернии и в части Казанской губернии. Насчет соседней Самарской губернии я ничего не могу сказать.

Я должен был встретиться с некоторыми из этих социалистов-революционеров. Мой брат просил меня познакомиться с одним из них. (Его фамилия была Сапожников.) Мы с ним встретились и приятно поговорили. Я понял, что это был русский человек, который любил свое Отечество и желал ему всего лучшего. Он не был социалистом. Поскольку Государя уже не было, он понял, что были необходимы государство и правительство, которые будут служить людям, а не грабить их.

Мы решили, что наш первый бой с красными произойдет тогда, когда они придут со стороны Уфы. Они уже двигались от Уфы к северу, в сторону Перми, потому что им было уже тяжело там оставаться – в Уфе был организован антибольшевистский 2-й Уфимский корпус. Так что белые начали двигаться, и Уфа стала одним из центров белого сопротивления против красных. Один из красных командиров, маршал Блюхер (тогда, конечно, он еще не был маршалом) вынужден был бежать оттуда. Между прочим, я очень хорошо изучил весь этот район и знал его как свои пять пальцев. Мне доложили, что вокруг много большевиков. Когда началось восстание белых, местные жители стали хватать этих большевиков и уничтожать их. Это невозможно было остановить, убивали их сами крестьяне.

Р.: Много их было убито?

М.: Мне сказали, что около двадцати, но я подозреваю, что больше, мы даже не могли за этим уследить. Мне сообщили, что на нас наступают две роты красных. На самом деле они бежали из Уфы, переправились через Каму и двигались по направлению к нашему селу. Впереди катил в экипаже комиссар отряда с женщиной. Мы забрали деньги, комиссар был расстрелян, а женщину посадили в тюрьму. Ночью часовой пытался ее изнасиловать. Когда я узнал об этом, я потребовал, чтобы часовой был расстрелян, и сказал, что если он не будет расстрелян, я оставлю командование отрядом и вернусь в Елабугу.

Мой брат возглавлял тогда гражданскую администрацию, а я – военную. Платили нам очень хорошо. Я получал 40 рублей в день, офицеры – 20, а солдаты – 10. Кроме этого, купцы и крестьяне из округи очень хорошо снабжали нас продовольствием. Нам предоставили лошадей и тарантасы, так что когда нам нужно было выдвинуться из села на передовую, мы могли не идти пешком, а ехали на этих тарантасах. Когда звонил церковный колокол, все выскакивали из своих домов, хватали любое оружие, которое было, – дробовики, вилы, и мы в конце концов нашли шесть винтовок и револьверы – и мчались на лошадях на передовую.

Эти две роты красных продолжали наступать по направлению к нам. Моя разведка доложила мне, что они не входили в деревни, проходили мимо. Я понял, что они остановятся в соседней лощине, где было очень удобно стать на ночлег, так как с военной точки зрения там была удобная оборонительная позиция. Лощина была примерно в одну версту длиной. Это было в предгорьях Урала, где местность пересеченная. Я приказал атаковать красных утром, на заре, но никто не захотел, потому что боялись, что их всех перестреляют. Решили атаковать ночью. Я назначил 6 человек с винтовками прикрывать северный выход из лощины. Конница должна была идти с востока, чтобы создать панику. А с юго-запада должны были наступать мои основные силы – 150 человек с вилами и ручными гранатами. Всё произошло, как я рассчитывал. Мы захватили примерно 75 винтовок у красных, все они были взяты в плен или убиты. Только командир с адъютантом ускакали на хороших лошадях. Остальные сдались. И мы даже захватили пулемет Льюиса.

Р.: Что вы сделали с пленными?

М.: Захваченных в плен мы сразу отпустили. Я сказал им: «Идите по домам». Я совершенно не пытался их удерживать. Командиры умчались еще до начала боя, они даже не дождались момента, когда решится исход боя. У них были очень хорошие лошади, и это была типичная ситуация. Командирам разных соединений часто удавалось удирать от нас. Это была Красная армия, но солдат я отпустил. Я сказал: «Если вы хотите драться, то деритесь вместе со мной. Если вы не хотите драться или хотите драться против меня, – идите по домам». Потому что я знал, что эти люди не будут воевать за красных. Они не хотели воевать, а только хотели вернуться домой и там остаться. Я говорил: «Сдавайте оружие и идите куда хотите, я могу даже дать вам проходное свидетельство». Я был уверен, что они не будут воевать. Если их мобилизуют, они будут стрелять в воздух. Боевой дух у красных был очень низким, и они вынуждены были во время атак выставлять сзади своих войск пулеметы.

DSCF0381.jpg

К этому времени у меня был отряд в 500 человек, жители этого села и соседних деревень просили нас начать мобилизацию, потому что они не хотели идти добровольцами, боялись мести красных. Но они хотели, чтобы мы их мобилизовали, потому что они стремились воевать против большевиков. Но я не имел права никого мобилизовывать, так что я этого не делал. Вскоре власть в Елабуге была совершенно дезорганизована, и поручик Серов, который был начальником гарнизона, уже не мог ничем управлять. Офицеры всё еще сидели в тюрьме. Я наконец прибыл в Елабугу и взял на себя командование гарнизоном. К тому времени Казань уже была сдана белыми и взята красными. Это было уже в августе 1918 г. Мимо Елабуги, вверх по реке проходило много пароходов с беженцами. В Елабуге никого не оставалось. Что касается чехов, то от них не было никакой помощи. Как-то раз они пришли, притесняли жителей, крали, потом реквизировали транспорт, чтобы вывезти добычу. Я начал организовывать в Елабуге военную власть, и всё шло очень хорошо. Я освободил из тюрьмы всех бывших офицеров, предоставив им выбор. Те, кто хотел работать у меня, могли влиться в мои кадры, те, кто не хотел – были отправлены в тыл. Только восемь офицеров-сибиряков просили отправить их обратно в Сибирь, все остальные остались воевать вместе со мной. Я просил каждого из этих офицеров рассказать о себе.

Просил их написать маленькие записки: что они, где воевали, когда и кем произведены в прапорщики и так далее. Было много прапорщиков запаса, возраст – уже под 30 лет. В тех записках, что я им дал, был вопрос: мобилизован или добровольно поступил, последнее получаемое содержание его. Один пишет вдруг ответ такой: «Мобилизован». Кем? Зачем? – «Не знаю». Получаемое содержание: «Поживем, увидим». На вопросы не отвечает. Я вызываю его. Оказывается, он преподаватель математики в гимназии был, математическая шишка, совершенно не интересуется другим миром, он только математикой интересуется. Я думал, что ненормальный человек. Врач мне говорит: нормальный, с ним разговаривал. Я отзываю математика, говорю: «Поезжайте в Уфу, там Вас применят более по месту, чем здесь». Отправляю его в штаб 2-го Уфимского корпуса. Когда я спрашивал его начальство, как он себя ведет, отвечали: «Да лучше всех себя ведет, всё прекрасно исполняет. Но он чудак, он всё время пишет, у него всё время какие-то цифры». Это мне его командир говорит. Вот такие были люди.

Несколько человек сразу оказались самозванцы. Но я им предложил поступить рядовыми или уходить куда они хотят. Они, конечно, смылись. Ну, Бог с ними: уйдут в Красную армию – невелика эта задача. Но в самой Елабуге меня сразу общественность взяла в руки: «Накажите тех, которые разгромили…, это вот Красной армии шпионы. Здешние эти, которые выдавали всех, и нам они лица известные». Дают мне их пять человек, из них одна девушка. Там был книго-писчебумажный магазин Кибардина, это его внучка. Она выдала своего отца, подвела под расстрел, выдала свою мать и выдала дедушку, которого я знал. Я решил не своевольничать, а образовал сейчас же полевой суд, из тех прапорщиков, которые окончили университет, – юристы были, интеллигенты. Я из них старшего взял, был он поручик, и у него было четыре человека. Пять человек их – постоянный полевой суд. Они присуждают: четырех человек мужчин к расстрелу – заведомо эти предавали, на каждом лежит убийство не менее 50 человек. А на этой лежит убийство, и она абсолютно всё уничтожала. Они приносят мне приговор для утверждения: смертная казнь всем, а женщину эту повесить вверх ногами на площади. Я говорю, что я этого никогда не сделаю, ни к чему такие представления устраивать, расстрелять всех – и больше ничего. Я поехал, пробовал с ними говорить, но увидел, что это такие люди, что они могут всё, что угодно сделать. А когда я с ней говорить начал, она первым долгом начала меня ругать и не разговаривала, ни на какие вопросы не отвечала.

– А Вы знаете, – говорю, – что я могу вам смягчить наказание?

Она говорит:

– Плевать мне на ваше смягчение. – И больше ничего.

Ее расстреляли вместе со всеми.

Славный этот был Кибардин, которого она подвела; его расстреляли ни за что. Он нам, реалистам, помогал.

Когда что-нибудь купить у него нужно, а денег нет, он откладывал – когда сможешь заплатить, и так далее... Это большой человек, если он верит мальчишкам. Но, конечно, многие не платили.

Р.: А она на него донесла?

М.: Она просто была садистка. Она не просто доносила. Когда красная гвардия пришла, она: вот это такие-то, такие-то монархисты, они гнули народ. Скажите, торговец – кого он мог там гнуть? У него никаких даже не было рабочих. Когда он издавал еженедельный листок – это в Елабуге было, так он сам это всё своими руками делал, у него маленькая печатная машина была. Расстреляли всех. Это был расстрел такой, что я не мог ничего сделать: если бы я оставил, тут бы скандал получился, восстание в городе. Вся интеллигенция, что осталась, была за то, чтобы их расстрелять, уничтожить.

Великую китайскую стену строили европеоиды.

Затем в военном отношении очень плохо было. Масса красноармейцев были посажены в тюрьму за то, что они не хотели идти в Красную армию. Их мобилизовали, пригнали и посадили в тюрьму. Я их выпустил сейчас же и говорю: «Хотите – оставайтесь у меня». И вот там набралось около 500 человек, которые сказали, что они будут у меня, что они пойдут против большевиков. Я их в первый батальон, назвал его 1-й батальон Елабужского полка – стал организовывать этот полк. Приходят однажды ко мне и говорят, что они не желают выступать. Им говорят пойти такую-то позицию занять в нескольких верстах, сменить. Они не желают выступать, потому что у них обуви нет настоящей, такой, как надо русскому солдату. Я говорю:

– Выставите их на площади с оружием в руках. (Это дело было к вечеру.) – Я пойду один, чтобы со мной никого не было. Я пойду без всякого оружия и буду с ними разговаривать.

И я пошел, сказал:

– Вы можете изменить сейчас же свое мнение – можете уходить на все четыре стороны, куда хотите. Или оставайтесь здесь и не говорите, что у вас нет... У вас есть что-то такое. Я вам сказал, что всем достану ботинки или сапоги, но это берет время, надо мне связаться. Здесь у нас на складах этого ничего нет.

Р.: Откуда у Вас деньги были платить жалованье солдатам?

М.: Крестьяне приносили мне деньги. Тут, например, один Стахеев принес мне 100 тысяч, дал керенками. И говорит, что когда он соединится с Лондоном, то он даст на это дело миллион рублей, настоящих рублей золотом. Но потом он куда-то уехал, и где-то его там убили.

Крестьяне везли. Утром целая площадь была запружена: мясо, овощи везут, капусту солёную, огурцы солёные везут. Денег несут – прямо беда сколько. Крестьянин дает 30 тысяч рублей, он собрал там у себя в деревне. Они сразу постановили жалованье мне тысячи две с чем-то в месяц. Конечно, тогда деньги нам ничего не стоили.

Р.: А Вы кому тогда подчинялись?

М.: Никому. Я ни с кем не мог снестить, старался сноситься.

Р.: А с Уфой?

М.: С Уфой – это взяло время. Никакого не было сообщения по телеграфу. А в конце концов я узнал как-то от отъезжающих из Казани и других городов по Волге, которые бежали оттуда на пароходах, – узнал, что существует Комуч в Самаре, правительство какое-то. Я стараюсь с Уфой соединиться, услыхал, что в Уфе что-то такое есть. Нет связи – в Мензелинске где-то целое громадное пространство вырвано, и даже столбы вырваны, не только провода. Кто сделал – никто не знает. И потом, когда я был..., приказал восстановить это. Не знали, кто это сделал. По-видимому, красные все-таки, которые отходили оттуда. Я связался: Мензелинск, а потом каким-то образом через Чистополь... Ужасно: тут же Чистополь у меня был под боком, а мне нужно было Мензелинск добиться, Чистополь не мог я сам добиться. Через несколько дней добился, что соединился с Самарой. И когда там узнали, что на их правом фланге есть какой-то отряд, они присылают мне телеграмму: «Очень рады, что вы появились на нашем правом фронте».

Р.: Это в каком месяце было?

М.: Это было примерно в конце июля – начале августа 1918 г.

«Кто вы такой?»

Я им сообщил, что я такой-то, производство мое в подполковники – это в самый момент было, в последнем приказе правительства Керенского (я не помню какого числа).

В общем, они мне пишут: «Мы утверждаем Вас в должности подполковника. Это необходимо, чтобы Ваш чин был подполковник, а не капитан».

А я себя именовал капитаном. Я знал, что есть приказ, но я не получил этого приказа, потому что безалаберщина была во всех штабах.

«Но мы Вам не разрешаем мобилизовать ни одного солдата».

Тогда как у меня есть постановление: до 30 тысяч я мог мобилизовать в Елабуге из этих волостей, которые дали слово, что будут люди, и эти люди пойдут, не останутся здесь, только в Вятской губернии или в своем уезде или волости. Они пойдут туда, куда надо. Ладно, ничего нельзя. Но у меня все-таки набралось добровольцев больше семи тысяч. Оружия нет для них, пищи полно, хлеба полно. Я связался с Ижевским заводом, где нет хлеба, но есть винтовки. В это время уже флотилия под командой капитана 2-го ранга Феодосьева отходила по Каме. Большая флотилия, но, конечно, не было хороших судов, а были приспособлены буксиры. Самое большее – две легкие пушки... Этот Феодосьев говорит:

– Вы подчиняетесь мне.

– А в чем, – я говорю, – Ваша, как начальника, будет мне помощь?

– Ни в чем.

А вот ему дай спирту. Спирт ему нужен для того, что он привык пить ликёр, а ликёра сейчас нет. Он в спирт пускает одну какую-нибудь ягодку, и это пьет, как ликер. Пьяница... И он прокатил Елабугу – в Сарапул, а оставил приказ, что я подчиняюсь ему.

Я решил, что я к нему все-таки туда проеду, по Каме проеду в Сарапул (единственное, что можно было). Это примерно два дня ходу и два дня ходу обратно. Сарапул будет к северо-востоку.

Картина дня

))}
Loading...
наверх