Александр Привалов
Наполеон Бонапарт как фактор эпидемического процесса
Наступившее затишье после блестящих успехов Итальянской кампании 1796—1797 годов не соответствовало политическим планам генерала Бонапарта. После первых побед Наполеон стал претендовать на самостоятельную роль. Ему нужен был ещё ряд победоносных событий, которые поражали бы воображение нации и сделали бы его любимым героем армии.
Он выработал весьма авантюрный план экспедиции для захвата Египта, чтобы встать на путях сообщениях Англии с Индией, и без труда убедил Директорию (правительство первой Французской Республики по конституции III года, принятой Национальным конвентом в 1795 году) в необходимости для Франции иметь колонию на Красном море, откуда кратчайшим путём можно достигнуть Индии.
Как видим, идея «омыть солдатские сапоги водами Индийского океана» пришла в голову Наполеону Карловичу чуть ранее, чем Владимиру Вольфовичу…
Итак, правительство Директории, опасавшееся популярности Бонапарта, решило избавиться от его присутствия в Париже и отдало в его распоряжение Итальянскую армию и флот.
В состав экспедиционной армии было назначено 24 тысячи человек пехоты при 4 тысячах кавалеристов и 300 лошадей (остальных лошадей предполагалось приобрести в Египте), 16 рот артиллерии, 8 рот сапёров, минёров и рабочих, 4 парковые роты; всего 32 300 человек. Войска составляли 5 дивизий.
Для перевозки этих войск было приготовлено 309 судов с общим водоизмещением в 47 300 тонн (58 — в Марселе, 72 — в Тулоне, 73 — в Генуе, 56 — в Чивита-Веккии и 50 — на Корсике).
Для конвоирования экспедиции предназначалась флотилия из 55 судов (13 линейных кораблей, 6 фрегатов, 1 корвета, 9 флейтов, 8 бригов и посыльных судов, 4 мортирных и 12 канонерских лодок и 2 фелюки). Большая часть войск, находившихся в Тулоне и Марселе, должна была разместиться на военных судах. Экипаж флотилии состоял из 10 тысяч моряков. В экспедиции приняло участие много учёных, исследователей, инженеров, техников и художников (всего до 100 лиц) с целью изучения древней страны.
После успешного покорения Египта Наполеон Бонапарт продолжил наступать на османские территории на Ближнем Востоке.

Литературно-исторические источники красноречиво повествуют об этих событиях:
«Поход был тяжел, особенно вследствие недостатка воды. Город за городом, начиная от Эль-Ариша, сдавался Бонапарту. Перейдя через Суэцкий перешеек, он двинулся к Яффе и 4 марта 1799 года осадил ее. Город не сдавался. Бонапарт приказал объявить населению Яффы, что если город будет взят приступом, то все жители будут истреблены, в плен брать не будут. Яффа не сдалась. 6 марта последовал штурм, и, ворвавшись в город, солдаты принялись истреблять буквально всех, кто попадался под руку. Дома и лавки были отданы на разграбление».
В плен были взяты 4 тысячи человек. У Наполеона не было ни припасов для их пропитания, ни судов, чтобы отправить их морем из Яффы в Египет, ни достаточно свободных войск, чтобы конвоировать тысячи отборных и сильных солдат через все египетские пустыни в Александрию или Каир. Всех пленников расстреляли…
В домах, и на улицах, и на крышах, и в погребах, и в садах, и в огородах гнили неприбранные трупы перебитого населения, а на берегу тысячи трупов пленных. Нет ничего удивительного, что в городе началась эпидемия чумы….
Тотчас после этого Бонапарт двинулся дальше, к крепости Акр, или, как французы ее чаще называют, Сен-Жан д'Акр. Турки называли ее Акка. Особенно мешкать не приходилось: чума гналась по пятам за французской армией. Оставаться в Яффе было крайне опасно.
Осада Акра длилась ровно два месяца и окончилась неудачей.

У Бонапарта не было осадной артиллерии; обороной руководил англичанин Сидней Смит; с моря англичане подвозили припасы и оружие, турецкий гарнизон был велик. Пришлось после нескольких неудавшихся приступов 20 мая 1799 г. снять осаду, за время которой французы потеряли 3 тысячи человек. Правда, осажденные потеряли еще больше. После этого французы пошли обратно в Египет.
«Обратный путь был еще тяжелее, чем наступление, потому что был уже конец мая и приближался июнь, когда страшная жара в этих местах усиливалась до совершенно невыносимой степени. Любопытно отметить, что во время этого тяжкого обратного пути из Сирии в Египет главнокомандующий делил с армией все трудности этого похода, не давая себе и своим высшим начальникам никакой поблажки. Чума наседала все более и более. Чумных оставляли, но раненых и больных не чумой брали с собой дальше. Бонапарт велел всем спешиться, а лошадей, все повозки и экипажи предоставить под больных и раненых. Когда после этого распоряжения его главный заведующий конюшней, убежденный, что для главнокомандующего должно сделать исключение, спросил, какую лошадь оставить ему, Бонапарт пришел в ярость, ударил вопрошавшего хлыстом по лицу и закричал: "Всем идти пешком! Я первый пойду! Что, вы не знаете приказа? Вон!" За этот и подобные поступки солдаты больше любили и на старости лет чаще вспоминали Наполеона, чем за все его победы и завоевания. Он это очень хорошо знал и никогда в подобных случаях не колебался; и никто из наблюдавших его не мог впоследствии решить, что и когда тут было непосредственным движением, а что — наиграно и обдумано. Могло быть одновременно и то и другое, как это случается с великими актерами. А Наполеон в актерстве был действительно велик, хотя на заре его деятельности, в Тулоне, в Италии, в Египте, это его свойство стало открываться пока лишь очень немногим, лишь самым проницательным из самых близких. А среди его близких было тогда мало проницательных».
(Е. В. Тарле. Наполеон. ЖЗЛ. 1936.)
Тем временем в Рамле (около 20 км от Яффы), где находился штаб французов, тоже вспыхнула эпидемия чумы, буквально выкосившая обитателей города и французские войска.
«Госпиталя, открытого в монастыре монахов ордена святой земли, не хватало. Число больных достигло 700, коридоры, кельи, дортуары, двор были забиты ими. Главный хирург Ларрей не скрывал своих тревог; несколько человек умерло через сутки после поступления в госпиталь; болезнь их прогрессировала с большой быстротой, были обнаружены симптомы чумы. Болезнь начиналась с рвоты; температура поднималась очень высоко, больные страшно бредили; в паху у них появлялись бубоны, и если сразу же затем последние не прорывались, больной умирал. Монахи ордена святой земли заперлись и не пожелали больше общаться с больными, санитары дезертировали, госпиталь был до такой степени покинут, что не хватало питания, и офицерам медицинской службы приходилось все делать самим. Тщетно опровергали они тех, кто хотел видеть симптомы чумы в том, что, по их словам, являлось лишь известной злокачественной лихорадкой, именуемой «бубонной». Тщетно показывали они пример, удвоив заботливость и рвение; армию охватил страх. Одной из особенностей чумы является то, что она более опасна для тех, кто ее боится; почти все, кто позволил страху овладеть собой, умерли от нее. Главнокомандующий избавился от монахов ордена святой земли, послав их в Иерусалим и Назарет; он лично отправился в госпиталь, его присутствие принесло утешение больным; он приказал оперировать нескольких больных в своем присутствии, бубоны проткнули, чтобы облегчить наступление кризиса; он прикоснулся к тем, которые казались наиболее потерявшими присутствие духа, чтобы доказать им, что они страдают обычной, незаразной болезнью. Результатом всех принятых мер явилось сохранение армией уверенности в том, что это не чума; лишь несколько месяцев спустя пришлось все же согласиться с тем, что это была чума. Впрочем, не пренебрегали и обычными мерами предосторожности; было строго приказано сжечь без разбора все захваченное при разграблении города; однако к подобным предосторожностям прибегают в госпиталях всякий раз, как начинаются эпидемии злокачественных лихорадок».
(Наполеон. Избранные произведения. М.: Воениздат, 1956 г.)

Доминик Жан Ларрей (1766—1842) был известным в Париже практикующим врачом-хирургом. В 1792 году его призвали в ряды армии и отправили на Рейн, где шли тогда серьёзные сражения и войска несли большие потери. Ларрей стал главным хирургом армий Наполеона. С 1797 по 1815 год им было сделано многое для совершенствования военно-санитарного дела — в частности, Ларрей активно внедрял в армии современные методы военно-полевой хирургии, а также существенно повысил своими нововведениями мобильность и улучшил организацию полевых госпиталей. Так, им были введены «летучие лазареты», ambulances, для обеспечения оперативной помощи раненым. Это были легкие, хорошо передвигавшиеся двухколесные повозки, каждая из которых была запряжена двумя лошадьми. На них, следуя за наступающими войсками, можно было быстро добраться до поля боя, собрать раненых (этим занимались специально обученные помощники хирургов) и в полевом госпитале оказать им необходимую помощь.

Забегая вперёд скажу, что уже в 1793 году в битве при Лимбурге (война Первой коалиции) «амбулансы» Ларрея прекрасно себя зарекомендовали; многие солдаты, раненные в этом сражении, были спасены именно благодаря вовремя оказанной медицинской помощи. Вскоре «летучие амбулансы» были организованы во всей французской армии, что заметно снизило безвозвратные потери.
Он ввёл практику триажа, то есть сортировки раненных в зависимости от тяжести полученных в бою травм. Работал и над улучшением санитарных условий, занимался обеспечением больных продовольствием, а также проводил обучение медицинского персонала.
В 1799 году, в сражении при Абукире, ему пришлось, как отмечали современники, оказать помощь почти двум тысячам раненых, причем много операций (преимущественно ампутаций) были выполнены им на поле битвы под огнем противника.
Среди прочих новшеств он вёл в практику использование легких бандажей, прокладок и тампонов из тонкой хлопчатобумажной ткани. Для этой цели он использовал ткань, которая в те времена называлась «тканью Газы». Её ещё со времён средневековья производили в районе Газы еврейские ткачи. На самом деле эту ткань в очень накрахмаленном виде давно возили в Европу, где её использовали для подкладок пышных юбок. До того времени для перевязок использовали плотные и жёсткие платяные ткани. Специальных перевязочных средств никто не производил. Ларрей впервые увидел её в естественном мягком виде. Сегодня мы знаем эту ткань как марлю.
Ларрей оказывал необходимую помощь и раненым солдатам противника. Описывался случай, когда во время похода на Россию при вступлении в город Витебск было обнаружено 350 русских, брошенных в одиночестве и грязи, не могущих передвигаться: все они были собраны, одеты, переведены в больницу, где получили помощь такую же, как и французы.
В 1812 году во время Бородинского сражения он провел 200 ампутаций, в среднем потратив на каждую 7,2 минуты, про что вспоминал:
«Раны, полученные в этом сражении, были тяжелые, так как почти все они были причинены артиллерийским огнем, раны от ружейных пуль были получены в упор и на очень близком расстоянии. К тому же, как мы неоднократно замечали, русские пули были гораздо крупнее наших. Большая часть артиллерийских ран требовала ампутации одного или двух членов».

Ларрей ампутирует руку и ногу полковнику Ребсомену в Ханау
Во время битвы при Ватерлоо мужество Ларрея, лично участвовавшего в помощи раненым под огнём, было замечено герцогом Веллингтоном, который в один из моментов боя приказал своим солдатам прекратить огонь в его сторону, дав Ларрею возможность собрать раненых.
Ларрей был взят в плен войсками Пруссии и первоначально приговорён к смертной казни, однако был помилован и отправлен под конвоем во Францию.
За свои заслуги Ларрей трижды был награждён орденом Почётного легиона.
14 июня 1799 года армия Бонапарта вернулась в Каир.
И тут произошло внезапное, никем не предвиденное событие. Долгие месяцы отрезанный от всякого сообщения с Европой, Бонапарт из случайно попавшей в его руки газеты узнал потрясающие новости: он узнал, что, пока он завоевывал Египет, Австрия, Англия, Россия и Неаполитанское королевство возобновили войну против Франции, что Суворов появился в Италии, разбил французов, уничтожил Цизальпинскую республику, движется к Альпам, угрожает вторжением во Францию; в самой Франции — разбои, смуты, полное расстройство; Директория ненавистна большинству, слаба и растерянна. "Негодяи! Италия потеряна! Все плоды моих побед потеряны! Мне нужно ехать!" — сказал он, как только прочел газету.
Он передал верховное командование армией генералу Клеберу, приказал в спешном порядке и строжайшей тайне снарядить четыре судна, посадил на них около 500 отобранных им людей и 23 августа 1799 года отплыл во Францию.
Чума осталась на берегу Средиземного моря. Наполеон уехал из Леванта, оставив её с носом. Однако это было ещё не всё…
Вернувшиеся из Египетского похода войска Наполеона привезли во Францию и затем разнесли по всей Европе эпидемии заболевания глаз: трахому, к которой присоединился бактериальный гнойный конъюнктивит. Болезнь называли «египетским воспалением». Это были первые эпидемии глазных заболеваний в Европе. Лекарств от неизвестной инфекции в то время не было. Заболевание вело к поражению не только конъюнктивы, но и роговицы. Попадание инфекции через роговицу внутрь глаза заканчивалось слепотой и даже гибелью глаза. Причем это была довольно коварная болезнь: даже однажды вылечившись, человек не был защищен от повторного заражения, так как в организме не вырабатывался иммунитет к инфекции. Но самое страшное в этой болезни – скорость ее распространения. Возникший в одном месте очаг за короткое время охватывал массы, и такие вспышки возникали постоянно.
Таким образом, трахома появилась сперва среди военных, а потом и у гражданского населения. В 1801 году болезнь обнаружена на острове Мальта и в Генуе, в 1802 году в Англии, в 1813 году в Германии.
На этом этапе в борьбу с трахомой включился Карл-Фердинанд Грефе (1787—1840). В своё время он был личным врачом герцога Алексиуса Ангальт-Бернбургского.

В 1811 году в возрасте 24 лет Карлу-Фердинанду было присвоено звание ординарного профессора хирургии и глазных болезней. Он был директором глазной клиники Берлинского университета и стал одним из основоположников немецкой офтальмологии.
В 1813 году, во время шестой коалиции европейских держав против наполеоновской Франции, его назначают начальником военных госпиталей в звании генерал-штаб-доктора прусской армии, где среди прочего он оказывал офтальмологическую помощь воинам, заболевшим «египетским воспалением глаз».
За заслуги и смелость при лечении воинов союзной армии российский император Николай I пожаловал Карлу Грефе в 1826 году дворянское звание и наследственное право на приставку «фон». Таким образом немецкий род Грефе стал российскими дворянами. Его сын, Альбрехт фон Грефе, тоже станет офтальмологом, причём с мировым именем и в будущем сделает очень много для становления офтальмологии в России.
В 1817-18 годах эпидемия разразилась среди русских войск, оккупировавших Францию, и была занесена ими в Россию. Сперва трахома распространилась в Царстве Польском (1818-1820).
В Петербурге первые случаи отмечены в 1832 году.
Первоначальные эпидемии вызвали массу заболеваний и были ужасны по своим последствиям. В английской армии в 1818 году было 5000 инвалидов, ослепших от этой болезни, в русской армии в 20-30-х годах XIX столетия заболело около 80 000 человек, в Бельгии в 1834 году каждый пятый солдат страдал трахомой, число людей, ослепших совершенно или отчасти потерявших зрение, исчислялось десятками тысяч.
В 1823 году доктор медицины и старший доктор гвардейской пехоты Иван Петрович Бутков (1782—1856) получил приказ принять меры к прекращению эпидемии, свирепствовавшей в Крыму среди солдат Русской Императорской армии. Он подробно ознакомился с причинами распространения болезни, улучшил санитарное состояние войск и сумел остановить эпидемию. За это он был вознагражден, помимо других знаков высочайшей милости, орденом Святой Анны 2 степени с бриллиантами, орденом Святого Владимира 3 степени и всемилостивейшим подарком. Свои наблюдения над эпидемией Бутков описал в научной работе «Краткое описание воспаления глаз, появившегося в Крыму в войсках, принимавших участие в турецкой кампании 1824 года».
В конце XIX века эпидемия трахомы охватила Казанскую губернию и Поволжье. В условиях низкого уровня гигиены трахомой были заражены сотни тысяч человек, в основном представители бедных слоев населения. Татарские деревни дореволюционной России сплошь были охвачены эпидемией.
14 ноября 1922 года в Казани было основано первое в России научное медицинское учреждение для борьбы с трахомой.

Палаты для больных трахомой (1930-е годы)
Трахома начала отступать лишь в послевоенные годы. Были найдены эффективные способы лечения этой болезни, приняты меры оповещения населения, была организована работа по информированию, беседы среди школьников. Использовались эффективные химические препараты – альбуциды, позже появится тетрациклин и другие антибиотики. В 1964 году было заявлено о полной победе над трахомой на территории ТАССР.
Нитроклетчатка: легенда и действительность

Листая страницы литературы по военной тематике, я не раз натыкался на байки о случайном открытии нитроклетчатки. Суть их (в нескольких вариациях) сводится к тому, что некто на собственной кухне случайно проливает нечто едкое на фартук своей жены, а затем, пытаясь просушить его у печки, наблюдает вспышку и эдакое взрывообразное исчезновение сего простецкого предмета. Любопытно…
Вспомнилась эта история мне потому, что на днях я прочитал её ещё раз тут, на «ВО», в очень интересной и познавательной статье Александра Берещенко «Нитраты на войне. Часть I. От Сунь-Сымяо и Бертольда Шварца до Д.И. Менделеева». Цитирую:
«В 1845 году… швейцарский химик Христиан Фридрих Шенбайн (прославившийся к тому времени открытием озона) проводил опыты в своей лаборатории. Жена строго-настрого запретила ему приносить свои колбы на кухню, поэтому он спешил закончить опыт в ее отсутствие — и пролил немного едкой смеси на стол. Стремясь избежать скандала, он, в лучших традициях швейцарской аккуратности, вытер его своим рабочим фартуком, благо смеси было не слишком много. Затем, тоже в традициях швейцарской бережливости, он промыл фартук водой и повесил сушиться над печкой. Долго ли, коротко ли он там висел, история умалчивает, но вот о том, что после высыхания фартук неожиданно исчез, известно доподлинно. Причем исчез он не тихо, по-английски, а громко, можно сказать, даже феерически: в вспышке и громком хлопке взрыва. Но вот что привлекло внимание Шенбайна: взрыв произошел без малейшей струйки дыма!»
Это материал, с которым уже можно было работать!
Оказалось, речь идёт о немецко-швейцарском химике Кристиане Фридрихе Шёнбейне (1799-1868).
Однако к 1845 году он уже давно был профессором физики и химии в Базельском университете, почтенным гражданином Базеля, так о каких же экспериментах на кухне, да ещё втайне от жены, тут идёт речь?
Пришлось копнуть глубже — и оказалось, что действительно всё началось с озона…
Большая белая молния ударила в колокольню
Ужас охватил маленького Христиана. Земля задрожала у него под ногами, тяжелый грохот обрушился с неба и оглушил его. «Сейчас убьет!» решил он. Но гром, замирая, удалялся, стало тихо, и все прочно стояло на своем месте, и он сам был цел и невредим. Любопытство уже жгло его. В десяти шагах от него ударила молния — и он все видел! Скорей, скорей туда…
По площади со всех сторон бежали люди. Христиан бросился к церкви. У входа он увидел кого-то и первым юркнул в раскрытую дверь. Туман висел в церкви. От высоких сводов до узорчатых каменных плит пола ее наполнял странный голубоватый дым. И пахло чем-то острым и едким.
Христиан слышал позади себя дыхание, топот ног. В церковь заходили люди. Но никто не смел произнести ни слова. Этот запах!.. Боже мой! В церкви! Христиан огляделся. Люди были бледны и испуганы, у женщин на глазах стояли слезы.
— Сера… — произнес наконец чей-то смущённый голос.
— Боже, помилуй нас, здесь пахнет серой!..
Набожные жители Метцингена взволнованно зашептались. Серный дух — дух преисподней, его изрыгают черти; кто этого не знает! Неужели сам Дьявол, повелитель ада, проник из тучи в божий храм?! Самые трусливые уже пятились к выходу, на вольный воздух. Но Христиан не спешил уходить. В отцовской красильне он давно изучил все острые ароматы мира. И теперь, задрав нос кверху, он нюхал голубой дым — это была вовсе не сера.
Домой Христиан вернулся с сильнейшей головной болью. И на всю жизнь запомнил, как пахнет молния…
Двадцать восемь лет спустя в один из февральских дней 1839 года профессор Христиан Фридрих Шёнбейн шел по гулкому коридору Базельского университета, направляясь в свою лабораторию. Никто не узнал бы в нем теперь того любопытного мальчика, который некогда первым бросился в метцингенскую церковь, наполненную зловонием ада. Христиан давно покинул родной Вюртембург, исколесил всю Германию, жил в Англии, потом осел в Швейцарии. Он начал свою трудовую жизнь в качестве ученика на химическом заводе, работал лаборантом, химиком, учителем. Учился и работал в Тюбингенском университете, университете Эрлангена — Нюрнберга. Теперь он уже стал профессором физики и химии, почтенным гражданином Базеля.
Профессор Шёнбейн толкнул дверь в лабораторию и остановился на пороге. В изумлении он потянул носом воздух…
Тот самый запах!
В крохотной комнатушке никого не было. Приборы, колбы, банки с реактивами, спиртовые лампы — все стояло на своем месте. Никто из ассистентов и учеников Шёнбейна, видно, не приходил сюда в его отсутствие. Но этот странный запах…
Шенбейн медленно сделал несколько шагов по комнате. Откуда исходит запах?
Он заглянул в вытяжной шкаф, нагнулся к письменному столу. Приподнявшись на цыпочки, обнюхал полки с реактивами, подошел к окну. Потом обследовал один за другим рабочие столы. Вот вот откуда все шло!
На одном из столов стоял вольтов столб — электрический элемент для получения тока. Утром Шёнбейн пропускал ток через сосуд с водой, и она разлагалась на свои составные части — кислород и водород. Тогда, за работой, он не заметил ничего особенного. А теперь, со свежего воздуха, он сразу почувствовал новый запах. Профессор замкнул электрическую цепь и по очереди проверил вольтов столб, банку с водой, сосуды, в которые поступали оба газа. Запах издавал только сосуд с кислородом.
Но ведь обыкновенный кислород ничем не пахнет!
Он отворил настежь дверь и раскрыл окно. Холодный ветер загудел в лаборатории. В одну минуту зимний воздух вымел из маленькой комнатки все ароматы химии. Шёнбейн постоял у окна, потом снова взял сосуд с кислородом. Не могло быть никаких сомнений: оттуда по прежнему шел слабый, но явственный запах — запах, который появляется только при грозовом разряде.
С того далекого дня, когда молния на его глазах поразила колокольню в Метцингене, Шёнбейн не раз наблюдал этот запах в лабораториях и физических кабинетах. Так пахнул окружающий воздух, когда в нем проходили электрические разряды. Едва начинали вращаться круги электрической машины и между шарами ее проскакивали искры, появлялся и этот запах. Он был слаб, едва уловим, но Шёнбейн, если приходилось стоять поблизости, всегда замечал — и вспоминал его.
Теперь этот запах пришел из простой воды. В стеклянной банке, наполненной невидимым кислородом, был свой запах. Очевидно, его испускало какое-то вещество. Какое же?
Запах, появляющийся при действии электрической машины, впервые обнаружил химик Мартин Ван Марум еще в 1785 году.

Мартин Ван Марум (1750-1837)
Однако прошло пятьдесят пять лет, прежде чем Христиан Шёнбейн доказал, что носитель запаха — новый, неизвестный газ, гораздо более активный,чем сам живительный кислород.
Шёнбейн назвал его озоном, что по-гречески значит «пахучий». Этот газ появлялся в воздухе и из воды под действием электрического разряда. Озон заставляет ржаветь серебро и даже хорошо нагретые золото и платину. Озон моментально обесцвечивает краски, «отбеливает» их, как самая лучшая белильная известь. Эфир и спирт, светильный газ загораются в нем сами по себе. Шёнбейн стремился разгадать химическую природу нового газа.
В течение многих лет Шёнбейн проделывал тысячи экспериментов и строил самые замысловатые теории, чтобы объяснить необычайные свойства озона. Озон стал делом его жизни.
Шёнбейн был очень талантливым и настойчивым исследователем. Но он обладал необыкновенно пылкой фантазией — иногда это помогало ему, а иногда и вредило. Скоро ему всюду, во всех веществах стал мерещиться озон. И он уверил себя, что его открытие перевернет всю химию. (Тайну озона через двадцать лет после открытия Шёнбейна разрешили другие ученые.)
Увлеченный своими теориями Шёнбейн теперь из-за деревьев не видел леса. Неужели озон — просто-напросто разновидность кислорода? Он ни за что не хотел этому верить. Он решительно опровергал выводы других исследователей. И чтобы доказать свою правоту, предпринимал все новые и новые опыты.
Ему пришла в голову мысль, что все жгучее, все едкое, все активные вещества, известные химикам, — все происходит от озона. В крепкой азотной кислоте, которая жжет как огонь, наверное, содержится озон. И в серной кислоте, вероятно, есть озон. Не попробовать ли их смешать? Вот, должно быть, получится окислитель страшной силы! Задумано — сделано. Шёнбейн приготовил смесь двух крепчайших кислот и стал испытывать их действие.
Он обливал этой смесью различные вещества — иод, фосфор, серу, сахар, бумагу, хлопок — и наблюдал, какие происходят с ними превращения. Сахар под действием кислоты превратился в смолу, бумага стала прозрачной и непромокаемой, как пергамент. А хлопок... Хлопок превратился в порох!
С виду он как будто нисколько не изменился: обыкновенный хлопок, вата, белая вата. Но стоило ударить по комку такой ваты молотком, как она разлеталась со страшным взрывом. А от искры она вспыхивала с жадностью, с шипением. Эта гремучая вата сгорала с такой быстротой, что ее можно было сжигать на голой ладони; пламя появлялось и исчезало в одно мгновение, не успев даже опалить руку. К тому же она сгорала без дыма!
Шёнбейн был поражен. Он хотел раскрыть истинные свойства озона, а открыл новое, бездымное взрывчатое вещество!
В науке нередко случаются такие счастливые ошибки: защищая неверную теорию, исследователь ищет одно, а находит совершенно другое…
По всей Европе только и было разговоров, что об открытии Шёнбейна. Наконец-то нашли замену старому пороху! Шестьсот лет он безраздельно господствовал на полях сражений. Теперь в отставку его! Новый порох гораздо сильнее, он изменит войну. Мир увидит битвы без дыма выстрелов, без грохота пальбы (пироксилин, как назвали новый порох, давал несколько менее протяжный звук при стрельбе — и в порыве увлечения кто-то пустил слух, что он совсем бесшумный).
И из чего получалось это новое, это страшное взрывчатое вещество?
Смешно сказать: из хлопчатой бумаги, из такого мирного вещества, как вата!
Уютный ватный халат — и порох! Ночной колпак — и порох!
Сенсация!
Гимназисты, студенты, парикмахеры, аптекари — все бросились изготовлять пироксилин. Все ходили с желтыми от кислот руками, в пивных и в кафе люди показывали друг другу, как он вспыхивает.
Тем временем за дело взялись сильные мира сего. Скромный искатель электрического запаха стал получать письма на дорогой бумаге, с княжескими и графскими гербами. Письма были вкрадчивые, льстивые. «Я очень принял к сердцу Ваше изобретение!» — уверял посланник императора Николая I в Швейцарии. Он торопился заманить почтенного химика в далекий Петербург, пока другие не перехватили его.
Шёнбейна звали и в Париж, в Вену, в Англию. Тысячи сулили ему, да что тысячи — миллионы…
Обычно изобретателям и авторам великих открытий приходится обивать пороги, десятилетиями ожидать признания и помощи. Тут все случилось по-иному. Речь шла о могуществе армий, в этом монархи и их правительства были весьма заинтересованы.
Не прошло и года со дня открытия Шёнбейна, а уже в Англии заработал первый пироксилиновый завод.
Шёнбейн теперь почти позабыл и думать о своем озоне. Он заключал договоры, получал патенты, вел переговоры с генералами, с банкирами. Золотой дождь оглушил его.
И вдруг — ужасная весть: английский завод взлетел на воздух, двадцать один рабочий убит, десятки других ранены.
Были построены новые заводы. Но то и дело их уничтожало взрывом. Взрывались мастерские, взрывались склады. Сотни людей гибли. Нечего делать: пришлось запретить производство пироксилина. Христиан Шёнбейн снова вернулся к озону, в мирную тишину своей лаборатории.
Но другие химики упорно продолжали его дело и спустя много лет нашли безопасный способ производства пироксилина. Надо было хорошо очищать его от примесей — только и всего. Хорошо отмытый пироксилин можно было хранить годами, не опасаясь взрывов.
Пироксилин пошел в ход. Им стали начинять мины, прессовать его в шашки для подрывных работ. Но для пушек и ружей всё еще применяли старый, дымный порох. Слишком уж быстро взрывался пироксилин: часто газы не успевали протолкнуть снаряд или пулю через длинный ствол, а сразу рвали на куски все тело орудия. Снова заработали химики. И снова укротили пироксилин…
Все работы в области получения бездымного пороха были строго засекречены, и одна страна тщательно охраняла свои секреты от другой. Долгое время Россия не имела бездымного пороха. Обращения за помощью к иностранным правительствам и химикам мало что давали. Военное артиллерийское ведомство решило обратиться за помощью к Дмитрию Ивановичу Менделееву…
Ну а что из этого вышло, вы, уважаемые читатели, можете узнать из упомянутой мною статьи «Нитраты на войне. Часть I. От Сунь-Сымяо и Бертольда Шварца до Д.И. Менделеева». Статья познавательная, может быть, чуть перегружена техническими подробностями, но это дело вкуса. В любом случае, рекомендую.
Источники:
Нечаев. Химическое оружие.
БСЭ.
Энциклопедия Брокгауза и Эфрона и др.
Свежие комментарии